Главная страница

1 Москва 2010 Г. В. Прутцков история зарубежной журналистики 18001929


Скачать 16.86 Mb.
Название1 Москва 2010 Г. В. Прутцков история зарубежной журналистики 18001929
АнкорIstoriya_zarubezhnoj_zhurnalistiki_1800_1929.pdf
Дата04.03.2017
Размер16.86 Mb.
Формат файлаpdf
Имя файлаIstoriya_zarubezhnoj_zhurnalistiki_1800_1929.pdf
ТипДокументы
#3381
страница39 из 40

Подборка по базе: Эконом безоп 2010.ppt, задачи + ответы 2010-2011 лечебники на экзамен.docx, Ответы, фарма, 2010.doc, Крескин Джордж - Менталист. Настольная книга развития сверхспосо, концепция 2010-15.doc, В.Н. Лавриненко, проф. В.П. Ратников. Философия Учебник для вузо, Тематика лекций по оториноларингологии для студентов 4 курса леч, Постановление Правительства РФ от 26 февраля 2010 г. N 96 _О.rtf, 1 курс ж.д. 2010.pdf, 1. (Среда Visual Studio 2010).doc.
1   ...   32   33   34   35   36   37   38   39   40
ДЕБЮТ НА ПОЖАРЕ МЕЛЬНИЦ
1
На бирже были недовольны тем, что моя газета в качестве преемни ка господина Мельцера, который когда то в школе полировал парты вместе с самыми высокими чинами полиции, прислала такого щенка,
как я. В редакции я был лишь репортером.
1
Пер. с нем. К. Видмайера.

406
Да и факт, что мои начинания ознаменовались так называемым ус пехом, свершился при обстоятельствах, которые ни один из сотрудни ков «Богемии» не счел бы благоприятными для меня.
В своей первой заметке я описал визит в больницу к другу, который накануне Нового года убил на дуэли студента и сам был опасно ранен.
С ним лежал акробат, который тоже задолго до начала моей работы упал с воздушной трапеции в публику. Другой сосед по койке, мальчик, был в рождественский вечер перед виллой бывшего бургомистра Вельского искусан сторожевыми псами. Каждый из этих трех случаев журналисты в свое время избили до смерти. То, что я сплавил в одну заметку, было уже с длинной бородой. Но «Франкфуртер цайтунг» перепечатала ее.
Впервые за долгое время что то из пражских газет удостоилось милости ножниц всезнающего и непогрешимого Федора Мамрота из Франкфурта
(«Ножницы Мамрота» рифмуются с «почетом», самодовольно рифмо вал заведующий отделом фельетонов «Прагер тагеблат», когда «Франк фуртер цайтунг» перепечатывала те же отрывки, которые выбирал и он).
Поэтому цитирование нашей газеты должно было быть воспринято так, будто всю редколлегию отметили в приказе. Если бы только дости жение не принадлежало как раз самому молодому новичку — хронике ру — и похвала не звучала бы упреком остальным. «В пражской “Боге мии”, — такое вступление предпослал перепечатке Верховный судья во
Франкфурте, — помещена следующая заметка, написанная необычно хорошо...»
Моя новая профессия казалась мне детски легкой. Я должен был получать в полиции или на нашей бирже информации о последних со бытиях и стилистически обрабатывать их. Чем больше я украшал их сло весными выкрутасами, тем больше чувствовалась в них претензия на художественные зарисовки, которые, хотя и именовались борзописью,
тем не менее — как стало очевидно — скорее могли удостоиться при знания и перепечатки, чем голо изложенный факт.
Так тянул я свою лямку до той ночи, когда мне предстояло впервые испытать себя на месте действия. Шитткауэровы мельницы объяло пла мя. Я ринулся туда.
Огонь намеревался обратить в прах и пепел весь комплекс мельниц,
символ города с незапамятных времен. И — что еще хуже — вся свора репортеров была уже тут, в гуще усердной работы.
Под фонарем, на повозке с гидрантом, все обозревая и видимый все ми, восседал папаша Вейвара. Он строчил и строчил. Полицейские и по жарники подбегали к нему, выкладывали информацию и поспешали даль ше. Время от времени показывались на велосипедах посыльные из ре дакции. Папаша Вейвара протягивал им рукопись и продолжал писать.
Я же, я не знал о чем писать. Ни одной строки не мог я извлечь из этого, окутанного паром фургонограда, из перекрестного огня водяных

407
струй, из этих маневров пожарной команды. Я протиснулся сквозь оцеп ление. Минуло полчаса, прежде чем мне удалось обойти весь район пы лающих мельниц в надежде как нибудь, где нибудь, что нибудь разуз нать. Я ничего не разузнал.
Мне ничего не оставалось, как смиренным просителем приблизиться к подножию бронзового трона, на котором царствовал папаша Вейва ра. Он склонился ко мне, я вытянул ему навстречу шею, навострив нос ки и уши, чтоб не пропустить ни звука из сенсации, которую он соби рался мне доверить. Но его шепот донес до меня лишь одно: «Горит».
Отчаяние заставило меня пропустить издевку мимо ушей. Я взмо лился, чтоб он все же дал мне несколько деталей. Он указал на пламя:
разве я не вижу здесь достаточно деталей? Нет, деталей я не видел. Я ви дел только пламя, орудующих пожарников да своих коллег, орудующих еще энергичней. Подобно наконечнику шланга сновал между огнету шителями и струями воды Бледный Проныра; он одновременно поспе вал всюду. Он смерил меня с миной превосходства: «Ну, краснобай, по кажите ка теперь, на что вы способны».
У подножия пожарной лестницы собиралась и обменивалась инфор мацией биржа «Ходиера». Я подкрался ближе, надеясь что нибудь «под слушать». Они заметили меня и замолкли, кто то засмеялся. Бледный
Проныра прямо таки живот надрывал со смеху.
Они могли смеяться, мне же хотелось плакать. Я решительно стал пробиваться локтями к коменданту пожарной охраны. Но когда я уже оказался перед ним, я вспомнил, что даже не знаю, о чем его расспра шивать. Хорош репортер, который даже не знает, о чем спрашивать.
Я спросил о причине пожара.
— Ничего еще не установлено.
Как и у меня. Ничего то я не установил, и пустым оставался мой блокнот. Слезы не смогли бы погасить мой стыд. Даже если паровой тушитель въехал бы в мои глаза, то и он не смог бы погасить мой стыд.
Никогда, никогда не поверил бы я, что я так бездарен. К чертям мои попытки описать пожар! К черту репортаж!
На сверкающей бронзовой колеснице победителя, окруженный сви той в шлемах, величественно въезжает Призванный в триумфальный зал журналистики... а внизу согбенно и подавленно плетется один из тех, кто многое хотел свершить, но так ничего и не смог.
Проталкиваясь сквозь толпу любопытных, между мрачными ноч ными фигурами, я гнал себя все дальше назад. Только бы уйти отсюда!
Куда? Ни в коем случае не назад в редакцию. К чему мне там выслу шивать излияния их бешенства по поводу того, что я ничего не принес,
к чему выслушивать еще ругань перед тем, как тебя уволят.
Хотя и галантного в этом мало — оставить редакцию попросту на мели. Мужественней было бы пойти и признаться в своем фиаско.

408
Медленно брел я по улицам. А что скажут на бирже? Я вспомнил анекдоты, которые самодовольно пересказывали там, анекдоты о без дарных репортерах.
Одного журналиста, приглашенного из провинции, послали на ок раину города расследовать какое то происшествие. Он все разыскал и подробно разнюхал, но не нашел дороги в редакцию. О этот находчи вый репортер! Ха ха ха!
Другого направили на свадьбу знаменитого актера М. Он вернулся и ничего не написал. «Где отчет о свадьбе?» — спросили его. «Нет. Же них не явился, гости ждали напрасно, свадьба не состоялась. Так что мне не о чем писать». Ха ха ха ха!
Но это еще ничего! На величайшем пожаре нашего времени, когда сгорели Шитткауэровы мельницы, присутствовал один репортер — его звали Киш, — он не смог написать ни строки. Ха ха ха ха!
Так мое имя войдет в историю репортажа!
— Слава Богу, что вы, наконец, вернулись, — встретил меня уже на лестнице ночной редактор. — Я оставил вам полтора столбца. Пишите скорей, чтоб мы смогли отпечатать побольше до отхода почты! — и он шустро, насколько ему позволяли его семьдесят лет, заковылял в набор ный цех.
Полторы колонки — это сто пятьдесят строк! У меня же не было ни одной. Хотя нет, одна все же была — заголовок: «Пожар на Шитткауэ ровых мельницах». Это твердо. Но под ним зияла мертвящая пустота...
глубиной в сто пятьдесят строк!
Выбора не было, мне предстояло нырнуть в эту разверзнувшуюся пустоту. Я писал... Писал о пламени и снова о пламени... Оно у меня пылало, вспыхивало, лизало, полыхало, потрескивало, взвивалось... Бал ки хрустели, трещали, лопались. Мешки с мукой я заставил тлеть и ло паться, чадить, испускать пар и дымиться... Струям воды позволил вон заться, как кинжал, и со свистом падать, подобно удару сабли. И все это вместе, все это составило только двадцать строк.
Метранпаж вырвал их у меня из рук. «Быстрей, быстрей осталь ное», — подогнал он меня и исчез.
Остальное! Его не было, хотя еще сто тридцать строк оставались сво бодными, и верстальщик, наборщик и ночной редактор ждали их.
Я пососал свой карандаш. Из него я высосал, что поблизости от
Шитткауэровых мельниц находится городской приют. Мой карандаш пригнал к пожарищу группу бездомных. Мой карандаш увидел, как они,
пораженные, протискивались к пожарищу, мой карандаш помог им при близиться к кордону полицейских, которых они в иное время предпо читали обходить поспешно и как можно дальше. Полиция, окруженная непроницаемым мраком, не видела того, что видел мой карандаш, не видела, какого рода масса привалила к ним. И лишь когда огненный сноп, вместо того чтобы подняться к небу, метался в сторону, станови

409
лись видимыми эти лица, которые, казалось, вышли из преисподней, а на самом деле — из моего карандаша: бродяги с дублеными лицами, ра стрепанными бородами, всклокоченными волосами и пристально ус тавленными на огонь глазами.
Мой карандаш — куда более наблюдательный, чем его хозяин — про наблюдал в один из таких освещенных моментов, как стояли друг про тив друга полицейский и саженный великан. Возможно, полицейский знает этого детину, возможно, он насильник, который при аресте ока зал ему сопротивление и сбежал. А возможно, насильник вовсе и не ду мал уходить, а поклялся отомстить полицейскому, который теперь вот находится в пределах его досягаемости. Сейчас огненный сноп снова уступит место темноте, непроглядному мраку, опасному удобному слу чаю. В таком духе строчил и описывал мой карандаш, пока его не засто порила стопятидесятая строка.
Обычно, если я сдавал крупный материал, то направлялся в набор ный цех, якобы корректировать оттиск, а на самом деле, чтобы услы шать суждение наборщиков о моем изделии.
На сей раз я покинул редакцию без этого. Я ничего не хотел знать,
больше всего я боялся, что кто нибудь похвалит мой нелепый вздор. То,
что я стачал «отчет», ни на йоту не изменяло того факта, что в нем так и осталось неизвестным, как протекал пожар и какие к нему добавились происшествия.
А ведь, возможно, были и погибшие, и раненые.
Мысли подать на расчет, как и вероятность быть уволенным, все еще не развеялись.
На следующее утро в нашей газете я увидел свои фантазии в еще более грубой форме. Ночной редактор изменил мой заголовок. Гигант скими буквами, казавшимися мне горящими балками, были набраны слова «Натиск бездомных у пекла страстей».
То, что остальные репортеры узнали вчера на пожаре, я узнал из их газет. Они обыгрывали все детали, оставшиеся для меня вчера сокры тыми. Однако в большинстве своем детали эти были такого рода, о ко торых в нашем кругу говорят: «Интересно, но скучно». Из некоторых сообщений явствовало, что огонь заметила в 8.16 вечера супруга мясни ка, живущая поблизости, из других — что ровно в 9.00, и притом кресть янином, случайно шедшим по дороге из Южной Богемии. Согласно «На циональцайтунг», первой на огонь прилетела пожарная команда приго рода Каролиненталь в составе брандмейстера имярек и двух трехконных паровых насосов. Но, по утверждению «Фольксгемайншафт», первой на пожаре оказалась дружина с Соколштрассе со своим новым автома тическим огнетушителем.
Единогласно утверждалось лишь то, что с небольшими интервалами прибыли на место пожара все пожарные команды. Почти во всех газетах писали, что он распространился из соседнего амбара, Бледный Проныра

410
из «Прагер тагеблат» разнюхал, однако, что вначале огонь бушевал це лый час на втором этаже и только потом перекинулся на нижние.
Когда я пришел в редакцию, в вестибюле, который в часы завтрака превращался в подобие клуба, стояли, беседуя, несколько сотрудников.
— Эта толпа бездомных, — обратился ко мне художественный кри тик, — должно быть, походила на полотна Брейгеля. Я с интересом про читал ваш отчет.
— Но он ведь записал не более того, что увидел,— сказал доктор
Дыкший.
Наверное, чтоб смягчить скептический тон доктора Дыкший, кри тик возразил в том смысле, что наблюдал я, во всяком случае, внима тельно.
— Именно — лишь наблюдал. А что сделал бы из этого поэт! Ярмар ку бедствий при сполохах пламени!
Полиция и голытьба беспомощно стоят друг против друга. Но этот молодой человек и не заметил, что держит в руках сцену, полную драма тизма. Ну, в конце концов, это и не входит в его обязанности.
Меня так и подмывало заявить ему, что я и сам знаю цену материалу,
раз уж он исходит из моей фантазии. Но тогда доктор Дыкший стал бы повторять, а другие бы соглашаться с ним, что это не моя обязанность.
Еще прежде, чем закончился день, в который доктор Дыкший дал прочувствовать мне малоценность правды, мне прочли лекцию о цене неправды.
— Я должен поставить вас в известность, что вы вылетите с биржи,
если напишете еще что нибудь в этом духе,— встретил меня папаша
Вейвара, когда я вечером пришел на биржу.
— В каком же это духе я писал?
— В духе лжи! — взорвался он. — Сплошной бесстыжей лжи. Вам еще всыплют, когда придет опровержение из городского приюта. Отту да ночью никто не может выходить, потому что двери заперты, а при входе каждый сдает свою одежду.
— Я не писал, что это обитатели ночлежки. Я говорил лишь о без домных вообще, я упомянул о соседстве приюта, не утверждая, что люди пришли оттуда.
Этот трюк взбесил папашу Вейвару еще сильней. Он уже затребовал от приютоуправления опровержение моего отчета, но получил ответ, что вследствие стилизации против моего сообщения ничего нельзя пред принять. Зачем папаша Вейвара это сделал? Он не скрывал, почему.
— Своим враньем вы подведете нас под монастырь. Сегодня утром редактор накинулся на меня, как это, мол, я ни словом не обмолвился о нашествии бездомных на пожар.
— Но, господин Вейвара, вы могли б ему сказать, что это выдумка.
— Избавьте меня от своих советов!

411
Вмешался коллега Фильде: «Когда этим клейстерным журналистам говоришь, что конкурент врет, они считают, что это увертка».
Папаша Вейвара подтвердил это, ударив кулаками по столу. Ему, мол,
вот что дословно сказал редактор: «Комично, что другие всегда выду мывают занимательные враки, а вам всегда известна лишь скучная прав да». Тут папаша Вейвара опустился с высот ярости в глубины горечи:
«И это я должен выслушивать на тридцатом году своей деятельности».
— Из за какого то сопляка, — сказал рыцарь Вук фон Розенберг,
лишь для того, чтоб не казаться невежливым.
— А что мне оставалось делать? — возразил я. — У меня же не было никаких фактов. Когда я попросил вас, господин Вейвара, сказать мне что нибудь, вы ответили: «Горит».
Этот саркастический ответ папаши Вейвары вызвал безгласное по рицание. Господин Адальберт Бетцек мягко и кротко посоветовал мне всегда в таких случаях действовать, как учит религия: «“Не солги”, —
сказано в десяти заповедях, и коль скоро вы уж изобретаете столь на глую ложь, вы обязаны телефонировать ее нам, чтоб и мы могли дать ее,
а не выглядели глупыми девственницами».
На бирже «Ходиера» в этот вечер появился господин Чупик, вместо
Бледного Проныры, которого в «Прагер тагеблат» освободили от долж ности.
Что все это значило?
Пока я писал изложения докладов и зарисовки, я никогда не был беспомощным и ни разу, даже если в теме ничего не понимал, не сочи нял от фонаря и не подвергал опасности должность коллеги.
По видимому, непосредственное описание действительности на много трудней. Ни один критик при обсуждении книги, представления или выставки не испытывает подобное чувство профессионального бес силия, как я вчера в сиянии пожара. И, тем не менее, сотрудники отде лов культуры рассматривают репортеров как нечто низшее, как тех, кто должен наверстать ногами то, чего нет в голове.
Несколькими днями раньше я наткнулся на длинноволосого заве дующего отделом фельетонов, имени которого не помню. Он выразил свое неудовольствие тем, что я стал репортером.
— По поводу вас я имел другие намерения, — сказал он. — Я хотел сделать вам имя.
Доктор Дыкший тоже находил мою службу достойной презрения.
Он, конечно, был последователен. В своих критических статьях он при знавал искусством только импульсивно своенравное, мечтательно не ясное, бессвязно абсурдное, логически неустойчивое или иррациональ но мистическое. Он строго отвергал «бескрылый рационализм и поверх ностный материализм быстро устаревшей французской школы», под которой разумел Бальзака, Флобера и, конечно, Золя. Доктору Дыкший,

412
который в свое время поощрил в своем отзыве томик моей упадочной лирики, сцена с бездомными могла и не понравиться, поскольку он счи тал ее реальностью.
Но главные редакторы — эти журналисты на ответственных постах —
разве они не должны уважать реальность? Как бы эффектно ни была сформулирована антитеза, которую употребил шеф папаши Вейвары,
разве мог он требовать ложь, потому что она интересна? Мог ли он пред почесть ее правде, будь она самая смертельно скучная?
Эти вопросы были далеко не риторическими, на них имелись ответы.
Некоторые издатели, великий Гордон Беннет например, признали,
что газеты, будь они коммерческими или служащими распространению идей, должны в своих целях предпочесть благоприятную их целям ложь правде, противоречащей их целям. Один циник придумал даже изрече ние: «Фальшивая новость — мой любимейший жанр: во первых, ты об ладаешь ею один, а, во вторых, приходит опровержение, которым опять располагаешь только ты».
Сама аргументация эта неверна, ибо ничто не опротестовывается столь аккуратно, обоснованно и энергично, как истинная правда. Но тем больше оснований взять на вооружение это кредо циника есть у из дателя газеты, если он не жаждет опровержений.
Ну, а читатель? Какое ему дело до того, второй или четвертый выст рел убийцы оказался смертельным, пятьсот или пять тысяч японцев пало при штурме Порт Артура или что огонь на Шитткауэровых мельницах распространился не из амбара, а прежде со второго этажа?
Камень истины, который можно приобрести лишь по высокой цене,
ничем не отличается от дешевой имитации под него. Ни один читатель не заметил в моем рассказе о местном и общеизвестном случае — собы тии пожара на мельнице, что в его основе не было ничего. Как же мож но при более затемненном состоянии дел, например, в событиях за ру бежом, отличить фантазию от действительности? Если к тому же сле довать завету благочестивого господина Адальберта Бетцека —
передавать всякую выдумку своим коллегам, то отпадает даже после дняя возможность разоблачения.
Я уяснил себе, что представляет собой вообще корреспонденция.
Это форма выражения, возможно, даже форма искусства, пусть даже всего лишь малая, вроде «былин» слепого Мефодия или татуировки в арестантской.
Специфика корреспонденции в том, что в основе ее лежит подлинный случай. И недостаточно ли просто создать впечатление, что случай якобы произошел? Нет. Если событие выдумано — заметит это читатель или нет, — то изложение его уже не корреспонденция. Романисты, новеллисты и рассказчики анекдотов часто утверждают, что событие,
описанное ими, произошло на самом деле. И если читатель не верит их заверениям, то это отнюдь не вредит репутации поэта, а, напротив, возвышает его. Но летописец, который врет, погиб как таковой.
И все таки трактовка сюжета таит в себе альтернативу: брать ли со бытие за исходный пункт и подключать фантазию (что сделал я вчера при описании пожара) или постараться найти такие связи и детали, чтоб результат был бы, по меньшей мере, столь же интересен, как и продукт фантазии. (Я должен был открыть сцену с бездомными, а не позволить себе выдумать ее.)
В названном «ли» я проявил мастерство, в названном «или» свое неумение. Однако я должен был избрать вторую часть альтернативы.
О, совсем не из моральных побуждений! Толкало к этому все то же дантово любопытство.
Еще в детстве, каждый раз, когда я ходил к купцам или на почту, я приносил домой благодаря этому любопытству целый ворох ценных новостей, которые воспринимались по меньшей мере как преувеличе ния. Мне досаждала эта подозрительность, ведь мне не нужно было вы думывать, потому что я и так видел и слышал повсюду столько неверо ятного, которое, однако, все равно оказывалось правдой. Как могло быть, что события, для меня само собой понятные, казались другим не возможными?
Вчера я в первый раз что то придумал, и все поверили этому...
Оставаться мне и впредь при лжи? Нет.
Именно потому, что в первой охоте за истиной истина от меня ус кользнула, мне захотелось отныне гнаться за ней по пятам. Это было спортивное решение.

414
1   ...   32   33   34   35   36   37   38   39   40


написать администратору сайта